Тупые, мерзкие посты в сообществе обойдуться без моих суровых комментариев. Высшие силы, дайте мне мужества смолчать. 

Письма... Как часто вы пишете письма? Если вы пишете с такой же периодичностью, как делаю это я, вам явно не понять нашего маленького друга о котором я расскажу сегодня.( Read more... )

Молодой человек, сидевший, сгорбившись и подогнув под себя ноги, на стуле, с недовольным видом захлопнул книгу. Было любопытно наблюдать за ним со стороны, но, к сожалению, этим не кому было занятся. Единственное существо, физически, присудствующее в комнате, было слишком увлечено, накатившей на него действительности.

Вроде как хочется пожелать некоторым тут спокойной ночи. Да-да. 

Заебали комары, заебали мошки. А какой-то пидорас хлопает в ладошки.

Я знал только одного алхимика. По крайней мере, так называли его крысы, обитавшие в его квартире. Время от времени, я угощала их сыром и так кусок за слово, слово за кусок они разделяли со мной холод и влагу водопроводных труб.К сожалению, мне не довелось познакомиться с молодым волшебником, хотя, подозреваю, что несмотря на все ухищрения, направленные на скрытие его обезображенного лица, он бы испугал меня.
( Read more... )

Она раскинула руки над морем и казалось сейчас взлетит.
Он открыл дверь комнаты и ему показалось, она упадет.
Каждый из них держал по лоскутку правды в своих ладонях, и боясь ее выпустить, отказался от помощи другому.
Она раскинула руки над морем и не смогла удержать равновесие, стоя на стуле.
Он откинулся туловищем назад, чтоб его не задаело ее падающее тело.
Каждый из них выронил из рук по лоскутку правды, поддавшись внезапности момента, встретившегося им обоим.
Она рассмеялась и он с внезапно появившейся на его лице улыбкой, помог ей встать.
Теперь их ,еще секунду назад свободные, руки держали друг друга.
Лежавшая на столе фотография Гвинейского залива была опущена сквозняком, вызванным открывщейся дверью, на пол. Наконец-таки, вздохнул момент. Я видела это и знаю, что на красноватом запыленном паркете, залив вновь вошел в свои берега. Ведь такие там пляжи, да?

Морщины намечающимися улыбками рассекают кожу вокруг глаз. Освещают нижние веки и тканевыми жалюзями спускаться на бледное лицо. Осторожно минуя искусстно высеченный из неведомого материала нос, устремляються нежными поцелуями к уголкам розоватых губ. Передняя часть головы начинает искриться буйством оттенков удовольствия. Настолько качественного, что за ним и не разглядеть пятен многонедельного уныния.
Маска? - спрашивает неожиданно встретившееся в комнате зеркало.
А ты уже и само распознать не можешь? - отворачиваеться радостное лицо.
Пыхтит отражающее свет зеркало, потеет, чернеет. Уже плюеться разочарованием в своей объективности.
Ладно. - говорит лицо и вновь оборачиваеться. За это время эмоции уже настолько разошлись, что бьют фонтаном в переднюю часть этого "отражающего материала". Маленькие капельки радости, смешиваясь с потом и копотью непонимания, струмями стекают по всей площади зеркала, возвращая Зеркалу чистоту и... преподнося вновь надежду на объективность,которая не выдержала испытания гневом. Лицо и зеркало купаються в лучах своего внезапно возникшего счастья, которое, впрочем, так же внезапно исчезает, услышав скрип открывающейся двери.
В комнату заходит молодой человек. Высокий и неуклюжий. Немного смущенный. И он, поправляя очки на своем носу, будто бы сосредотачивая на переносице всю свою отвагу...
подходит к зеркалу. Несколько секунд стоит в замешательстве, хмурится и тут улыбаеться.
- Надо же, а я и не заметил, что...
- этот свитер голубой - произносит его отражение в зеркале.
Так же как раньше не замечал он, быть может потому, что не было ему показано, того, что отчетливо видит он сейчас. А именно то, что зеркало и лицо опять купаються в брызгах внезапно возникшего счастья. Я люблю голубой.

Зародыши в коробке от плазменного телевизора именитой фирмы. Где-то на заднем дворе абортария, укрытые от внешнего воздействия картоном. Свобода появления которых, ограниченна прихотью секундных стрелок дешевых наручных часов наблюдателя. Кем бы о ни был, лишь одно понятия гладит по голове их общность, Регулярность. И так, действие, сопровождаемое глухими стуками фибро-мышечного органа. Контролируемое усилием сенсорных примочек, ограниченное пространством и обреченное на вечное повторение, начинает свой вялый рассказ. Проявлясь на бумаге памяти орявыми буквами, постепенно отдалживая, вписанные в конкретное пространство части, выращивает свой костяк. Затем и мясо. Маленького человека, который невольно забрел в эту местность, следуя за заботливо манипулирующими им, солнечными лучами. Грустное существо отряда приматов, осматривающееся в незнакомом месте и меденно замечающее дискомфорт, явно связанный с этой буквенной картиной. Оставь его. Он размышляет. Никто тогда не произнес этих слов, и будто бы образовав собой плотную вязкую массу,они угодили маленькому человеку под подошву ботинок, предварительно запутавшись в оголенной резинке носков. Ввязались в элементы его одежды так же, как и осознание того, что понимание смысла этого рассказа унести явно легче, нежели тот клочек бумажной материи, в которую списались определыяющие его слова. Двуногий попытался сделать шаг. Потом еще один. Что-то определенно ему мешало. Человек вновь остановился, осмотрелся. Оставь его. Он поймет.
Нет - показал жестом ветер, приближаясь к сегодняшнему Наблюдателю.
Маленький человек обернулся, озадаченный странной переменой атмосферы, будто-бы желая произнести вопросительное "чё", но что-то его остановило.
Это ветер, понял он. Тот же, в свою очередь, закрыв двуногому рот, сказал:
- Уходи.
Двуногий попытался ступить назад, но понял, что нечто наподобие жвачки,
накрепко приклеилось к асфальту и подошве его обуви. Нервно улыбаясь, человек попытался объяснить это ветру. Но тот его не слушал, лишь вновь настоятельно порекомендовал ему уйти и сам исчез. Все происходящее, неким помутнением пробежало в глазах человека и он несколько раз моргнув наклонился, к ботинкам, поднял ногу и пальцами отчистил шнурки и подошву от прилипшей гадости. Затем вновь поднялся, раскатывая по ладони непонятного происхождения жвачку. Улыбнулся про себя и ближе подобрался к клочку бумаги, который как раз заканчивал свое повествование.
Регулярность? - усмехнулся двуногий, проводя ладонью по кажой букве этого понятия, растягивая жвачку.
Регулярность - медленно проговорил клочек бумаги, скручиваясь тонким рулоном на асфальте заднего двора абортария. Двуногий поднял образовавщийся сверток, поднес его к картонной коробке и скормив его отверстию в крайней стенке коробки, зашагал прочь, подгоняемый дуновениями вновь появивщегося ветра. Смотревшая из окна медсестра лишь пожала плечами, беззвучно обозвав маленького человека большим молодцом.

Вот теперь тут можно жить. Опять.

Существующие где-то. Задыхающиеся в паре неотпущенных обид, блуждающие в тумане собственного эгоизма. Но не появиться крылатый спаситель, не откроет гуща осадков выход. Живущие в памяти, существующие в хаосе неосознанности. Как повелось, везде и нигде. Да будет так. И не дотянуться им пальцами до улепетывающего от света смысла. Да не получить же им проводника по образам выдуманных кошмаров. Так как где-то, может быть не здесь и уж точно не сейчас, кто-то проведет тряпкой по полке, обросшей пылью их незначительности и... вперед.

В общем, Новое. Вы знаете, я когда-то проехжала через деревню с таким названием. Хотя, судя по роду это была никакая не деревня, а село. Но не суть, не суть. Новое.
Оно вроде как вваливаеться без стука, садиться на стул и самым наглым образом начинает гипнотизировать будильник. А он страсть какой внушаемый. Особенно мой. Ведь я воспитывала его стремительно растущим в пять утра игнором, закаляла его белыми стенами, поила случайно разливщимся из бутылки соком. Хотя жидкость это вовсе не так проста, как могло бы показаться. Да и вообще, намерянно это было. Но не суть, не суть. В общем, Новое.
Как-то оно врываеться, застывая в невозможных позах где-то в ушах. Пробивает себе путь дальше, с каплями теплого утреннего душа. Втираеться в доверие к зубной пасте, а в последствии и через десна попадает в кровь. Да, с ней-то Новое может договориться. Она сговорчива. Правда, только у некоторых. Но другие попросту не умею сдерживать ее, юную и бурлящую энергией и в один прекрасный день, она вырываеться сквозь артерии с помощью бритвы, такой опасной в руках своего носителя. И вовсе неважно чью кровь хочет он освободить свою или вашу. Эффект такой же. Правда, не всегда, что опять же, говорят от крови зависит. Я им не верю. И вообще не суть это, да, не суть. Новое знает каким образом попасть в светилище всего и вся, как разыграть утомленную жизнью плоть. Но знает ли Новое, что оно хорошо забытое старое? А если еще и верить этим причудливым дядькам длительное время, да размылять своими неразвитыми мозгами и всем и всяко, то почему-то натыкаешься на бактерии. А они вроде как размножаються, особенно в условиях хорошенько забытого старого, которое в спокойствии восстанавливало свои силы, чтоб аки феникс вспыхнуть и возродиться в Новое.
Долко об этом думал Вес.
И по мере своих размышлений понял, что Новое успело сделать свое привычное дело.
Теперь уже не было оно забытым старым, а было таким старым, что никакое Новое не могло отвлечь от него, старого, внимания Веса.
И теперь юноша был расстерян.
И продолжал теряться, только теперь он делал в глубь.
В свои новые размышления.
Не знал Вес верить ли тому образу старого Нового, что был прежде или же позволить вниманию блуждать по сплетениям Нового старого, что главенствовало теперь.
Долго бы еще разбирал Вес начерченную Новым по старому карту, пытаясь найти дорогу обратно. Быть может в итоге понял бы, что просто-напросто укутан Вес с головой одеялом своих Новых размышлений о старом. А быть может, просто бы проснулся от дуновения ветра, вворвавшегося без стука в двери и теперь...
Я не знаю, что бы произошло если бы не пришел На.
Но На-таки пришел, так что нечего и думать о альтернативах.
На забрался к Весу под одеяло. И вместе им стало теплее. И так долго пролежали они там, потерянные для всего Нового и Старого, что слились воедино.
И знал это всякий, кто с высоты своего человеческого роста, не ленился посмотреть себе под ноги, приподнять одеяло, что уверовать о том, что правдой являеться история близнецов с именем Весна.
Но не суть, не суть.
В общем, Новое.

Он вроде как услышал крик.
И мне показалось побежал.
Я думаю, что в право, но у меня есть чувство,
что, движеться он в лево. Хотя надеюсь я, что он вовсе стоит на месте.
Сбился с дороги, наверное.
И говорят, не видать его давно. Словно сквозь землю провалился.
Мне показалось, там ходы.
Поэтому, я думаю, что не провалился, а лишь нашел люк.
Но чувствую, что его подобрал проезжающий мимо автобус.
Хотя, надеюсь, что дороги там такие, вовсе транспорту не проехать.
Я вроде слышу его голос.
И мне показалось, иду за ним.
В право, в лево. Останавливаюсь.
Оглядываюсь.
Пусто вокруг.
Пристукиваю несколько раз пяткой по земле.
Он появляеться, я исчезаю.
Мы просыпаемся.

Пожалуй был...
Лишь отстойником чьих-то дъяволских помыслов, которые, стекая на самое его дно, облизывая почерневшим от несносимой скорби языком, его сливную яму, стремительно катились вниз. Туда.
К глубинам чистой, еще не загрязненной похотью тяжелых мыслей, реке сознания. Детского, прозрачного. Такого, что проходящие мимо страхи, не видя своего отображения, пугались своей безобразности и отправлялись в...
Мысли.
Чьи-то.
Паршивые до того, что даже изъеденные фальшю они облачали свои костлявые отростки в набожность высшей пробы и сверкая пропусками пред твоими черными зрачками, попадают прямо внутрь. Туда, куда сливаються в осознанные процессы нервные волокна. И ты... реагируешь.

Д. украл немного моей лени и слепил из нее необыкновенных чудес на дрожжах, да затем согрел теплом печи да еще и подсластил слезами настойчиво лезущего в уши счастья. После чего разбросал приготовленное по разным закоулочкам, так что идите и собирайте чудеса. И прошу, сообщайте о них тут. У нас видете-ли, подсчеты.

П'ень лениво потянувшись, встал с дивана и направился в ванную комнату. Будильник, который он так старательно вымачивал
в своем детском горшке, должно быть, давно замерз в покрывшейся льдом воде. П'ень, вечно страдающий уколами
доброты, оставлял Зиму на полке, рядом с красной мочалкой и маленьким зеркальцем, лежащим в медной кружке. А ледяная красавица,
только тешилась своей свободой, когда в очередной раз понимала, что П'ень вновь пригласил в гости небрежность. Зима, разыгравшись,
бросала кости, а снежинки только-только появившиесь на свет, с радостными визгами пытались собрать их в устрашающего вида
ледяные скульптуры и разместить посередине ванной комнаты.Естественно, головы их попыток никогда не ласкали венки успеха от чего ребятишки
веселились пуще прежнего и дика хохоча, разрывались на капельки, холодным инеем укрывая гущу молодого кафеля.

Можно ли жить только потребляя?

Я удалилось из А-культа. Да.
Я все еще живо и люблю н-ное количество дневников во френд-ленте.
Своей, естественно.
У кого какие ассоциации вызывают бобры?

Шустро семенящие мятными зубочистками по мягкой, податливой почве. Они оставляют по себе пряный аромат залежавшегося сена. Некоторые из нас никогда не видят их хрупко-сложеных тел, но всегда узнают, что их тушки пробегали здесь по выведенным тонкими линиями, зеленоватым буковкам, которые по истечению времени превращаются в стихи, а при воздействии солнечных лучей, ипаряются дразнящими волнами легкости. Мы любим их за то, как проливают они желчь из своих хрустальных сосудов-глаз. И верим мы им потому, что вылетающие из их уст утки столь несуразны , что кажется, будто бы они не способны удержать в лапках ничего, кроме теплоты. А когда они посылают нам улыбки, мы ловим их, с таким же восторгом, с каким ,как нам кажется, всплывают ярко-оранжевые сочные апельсины, покрытие горьковатой шкуркой, которая служит для защиты их самой сути от ледяной воды на глубине пласмассового судочка.


Правила не соблюдены.(с) Утка